• Приглашаем посетить наш сайт
    Хомяков (homyakov.lit-info.ru)
  • Чубукова Е.В.: Русская поэзия XIX века (первая половина)
    Константин Николаевич Батюшков

    Константин Николаевич Батюшков

    Биография К. Н. Батюшкова

    Константин Николаевич Батюшков родился 18 мая 1787 г. в Вологде. Семи лет от роду он лишился матери. Десятилетнего мальчика отправляют в Петербург, где в пансионах француза Жакино и итальянца Триполи он изучает иностранные языки, а также историю и статистику. В 16 лет оставив пансион, Батюшков под влиянием античной литературы стал горячим поклонником Тибулла и Горация. Вступив в департамент министерства народного просвещения, Батюшков сблизился с некоторыми из своих сослуживцев, членами Вольного общества любителей словесности, наук и художеств; дружба с Н. И Гнедичем, поэтом и переводчиком длилась многие годы. С 1807 по 1816 гг. (правда, со значительными перерывами) Батюшков на военной службе – участвует в войне со Швецией и Наполеоновских войнах, становится свидетелем капитуляции Парижа. Вернувшись в Россию, он вступает в литературное общество «Арзамас» под гордым именем Ахилла. Сам Батюшков с горькой иронией (но не сильно преувеличивая) так говорит о себе: «Ах! Хил!»

    В 1816–1817 гг. поэт переживает большой творческий подъем: за год пишет 12 стихотворных и 8 прозаических произведений, готовит к печати свои сочинения в стихах и прозе.

    В 1818 г. Батюшков определен на службу в Неаполитанскую русскую миссию. Поездка в Италию всегда была любимою мечтою Батюшкова, но, отправившись туда, он почти сейчас же почувствовал невыносимую скуку, хандру, тоску. Через 3 года он вынужден оставить службу и Италию – душевная болезнь, от которой умерла его мать и страдала старшая сестра, победила и самого поэта. Батюшков получил бессрочный отпуск и неизлечимо больным вернулся в Россию. Он сжигает свои книги и рукописи. Все попытки вылечить поэта были безуспешны. В 1833 г. ему выхлопотали пожизненную пенсию, отвезли на родину – в Вологду, где 7 июля 1855 г. он умер.

    ***

    Первое стихотворение Батюшкова в печати: «Послание к стихам моим» (1805 г. «Новости русской литературы»). В последующие годы стихотворения Батюшкова появляются в различных литературных журналах: «Северный вестник», «Лицей», «Цветник» и мн. др. В 1817 г. он издает свои «Опыты в стихах и прозе» (I изд.). II и III издания были предприняты в 1834 и 1850-х гг. родственниками поэта.

    Обычно поэзию Батюшкова принято делить на два периода: 1804–1812 гг. (стихотворения, проникнутые эпикуреизмом) и 1812–1821 гг. (поворот в сторону элегической лирики).

    I период поэзии Батюшкова. Анализ «анакреонтической» лирики

    Те годы, когда Батюшков вступает на литературный путь, были переходными от карамзинского сентиментализма к пушкинскому реализму. «Батюшков столько же классик, сколько Жуковский романтик, ибо определенность и ясность – первые и главные свойства его поэзии», – справедливо заметил В. Г. Белинский. Черты, которые связывали Батюшкова с классицизмом, гораздо сильнее проявились в его творчестве, чем в поэзии Жуковского: любовь к античности, мифологии, идеальная четкость художественных форм. Художественный метод Батюшкова включал разнородные элементы. Как скажет о себе сам поэт: «И жил так точно, как писал» («К друзьям», 1815). И позднее он повторит: «Поэзия, осмелюсь сказать, требует всего человека… Живи, как пишешь и пиши, как живешь».

    «Мечта» (1803) – пожалуй, первая поэтическая декларация Батюшкова. «Мечтанье есть удел поэтов и стихов» – формула собственного мировоззрения, но это близко и романтическому мировоззрению. В дальнейшем поэт неоднократно обращается к мотивам этого стиха («Я жить хочу с мечтою», «Надежда – мечта», «Мечта – щит от печали»). Батюшков много раз переделывал свое стихотворение, пока в 1817 г. оно не вошло в его «Опыты», но основную мысль ранней редакции он сохранил:

    Так хижину свою поэт дворцом считает
    И счастлив – он мечтает!

    «Счастлив тот, кто пишет, потому что чувствует», – сказал Батюшков. «Страстность составляет душу поэзии Батюшкова, а страстное упоение любви – ее пафос», – писал Белинский. Жизнь сильна и ценна земными радостями – вот основной мотив первого периода батюшковской лирики. Смысл жизни – в даруемой ею радости. И поэты, отдавшие дань эпикуреизму, – Гораций, Тибулл, Парни – близки Батюшкову. В своей ранней лирике поэт отстаивает и воспевает простые человеческие радости – и в этом своеобразное «вольнодумство» батюшковской поэзии. В его эпикуреизме много и гуманного, и одностороннего. Постоянна антитеза «эпикурейских» стихов Батюшкова: мирная тишина уединенной жизни, мир духовых наслаждений – жизнь большого света. Вот одно из посланий:

    …Как живу я в тихой хижине…
    Ветер воет всюду в комнате
    И свистит в моих окончинах,
    Стулья, книги – все разбросано:
    Тут Вольтер лежит на библии,
    Календарь на философии;
    У дверей моих мяучит кот,
    А у ног собака верная…

    «К Филисе», 1804

    Главное для поэта – «душа спокойная», «независимость любезная» («не хочу кумиру кланяться»):

    …найти святое дружество,
    Жить покойно в мирной хижине.
    Поэт счастлив, потому что понимает:
    Спокойствие – есть счастие,
    Совесть чистая – сокровище,
    Вольность, вольность – дар святых небес.

    Душевному настроению героя соответствует и пейзаж – лунная ночь (правда, есть «черное облако»):

    Красный месяц с свода ясного
    Тихо льет свой луч серебряный.

    Истинное наслаждение жизнью возможно лишь для добродетельной души, подчеркивает поэт, – тот, для кого «добродетель – суета одна» или «призрак слабых душ», недолго будет думать так («хладна смерть к нему приблизится»).

    Пусть стихотворение обращено к неизвестной вымышленной Филисе и герои носят «разговорные» (Нелюдим, Бурун) или «книжные» (Дамон, Аталия) имена. Реальные детали проникают в батюшковскую поэзию: «Вольтер на Библии», «календарь на философии», «собака у ног» и даже «кот мяучит». Стихотворение Батюшкова написано белым стихом, в нем слышатся отголоски песенного народного творчества:

    Как пылинка вихрем поднята,
    Как пылинка вихрем брошена…

    Этой же теме посвящен и «Элизий» (1810) – гимн молодости и всем радостям, что она дает (любимая рифма русских романтиков «младость – радость»):

    О, пока бесценна младость
    Не умчалася стрелой,
    Пей из чащи полной радость
    И, сливая голос свой
    В час вечерний с тихой лютней,
    Славь беспечность и любовь!

    Мотив стихотворения – наслаждение перед лицом смерти. Жизнь с ее земными радостями сменяется посмертными наслаждениями в Элизии – античных Елисейских полях. Смерть лишь гармоничный переход в Элизий, куда «по цветам» (!) человека ведет «бог любви прелестной», ведет туда:

    …где все тает
    Чувством неги и любви…

    С Делией своей Гораций
    Гимны радости поет, –
    Там, под тенью миртов зыбкой,

    Нам любовь сплетет венцы…

    Как всегда Батюшков тщательно работает над мелодичностью стиха:

    Мы услышим смерти ЗОВ,
    То, как ЛОЗы Винограда
    ОбВиВают тонкий Вяз...

    СлавЬ беспечностЬ и любовЬ...
    ЦепьЮ нежноЮ обвей.

    К этому же циклу примыкают и стихотворение «Веселый час» (1810):

    Молодость недолговечна:
    Скажем юности: лети!
    Жизнью дай лишь насладиться,
    Полной чашей радость пить...
    Столь же недолговечно и счастье:
    Ах! Недолго веселиться
    И не веки в счастье жить!
    ...
    ... время сильною рукою
    Погубит радость и покой.

    Смерть не страшна – это всего лишь «вечный сон».

    Характерно для поэтического языка Батюшкова яркое сочетание разностилевых слов: «заранее», «други», «внемлите», «зреть» («высокий стиль»), «розами венчаться» (клише романтической лирики).

    «Мои пенаты». Анализ стихотворения

    В свой эпикуреизм Батюшков вносит много прелести и изящества, это не простое сибаритство, а своеобразный культ наслаждения жизнью, земными радостями. И это упоение жизнью и молодостью – то новое, что внес Батюшков в русскую поэзию. С особой силой это проявилось в стихотворении «Мои пенаты» (1812).

    В стихотворении та же антитеза: простой образ жизни поэта (странника, «скромного в желаниях») – противопоставлен «богатству с суетой», в котором живут:

    Придворные друзья
    И бледны горделивцы,
    Надутые князья!

    Дом поэта – «смиренный уголок», «смиренная хата», «хижина убогая». Обстановка столь же бедна:

    Стоит перед окном
    Стол ветхой и треногой
    С изорванным сукном.
    В углу, свидетель славы
    И суеты мирской,
    Висит полузаржавый
    Меч прадедов тупой;
    Здесь книги выписные,
    Там жесткая постель –
    Все утвари простые...

    Но в бедной комнате горит «яркий огонь», и в своей «смиренной хате» поэт радостно встретит старого солдата, «убеленного годами и трудом».

    Ты смело постучися,
    О, воин, у меня,
    Войди и обсушися
    У яркого огня.

    Но вот в «свой смиренный уголок» поэт приглашает «прелестницу» – и в «бедной и убогой» комнате появляется «ложе из цветов», на котором с «розами и нарциссами» в златых локонах» мирно почивает Лила в «дымчатом покрове».

    Вот поэта в его «смиренной хате» навещают друзья, «философы – ленивцы, враги придворных уз». К их услугам – кубки, «дар Вакха» – вино, и подымается «чаша золотая».

    Герой Батюшкова упоен жизнью и молодостью:

    Мой друг! скорей за счастьем
    В путь жизни полетим,
    Упьемся сладострастьем
    И смерть опередим!
    ...
    И ленью жизни краткой
    Продлим, продлим часы!

    Лень, праздность (досуг) – два важных термина в поэтике Батюшкова. «Они означают не ничегонеделание, но состояние покоя, отсутствие самопринуждения, внутреннее равновесие, при котором человек может предаваться духовному занятию», – справедливо заметил В. Э. Вацуро.

    В этом стихотворении Батюшков впервые переходит от своего раннего мотива – «наслаждения перед лицом смерти к мотиву не просто спокойной, но и радостной смерти»:

    Товарищи любезны!
    Не сетуйте о нас...
    Сберитесь и цветами
    Усейте мирный прах...
    И путник угадает
    Без надписей златых,
    Что прах тут почивает
    Счастливцев молодых!

    Смерть не страшна, даже парки, те, кто в античной мифологии прядут нить человеческой жизни, под пером Батюшкова приобретают иронический оттенок – «парки тощи».

    Батюшков обожествляет простое человеческое счастье – негу и душевный покой, «безвестную сень» (и в этом жизненная и поэтическая философия раннего Батюшкова), где ему дана возможность принять близких друзей – поэтов, «жрецов Феба», «питомцев муз», тех, кому хариты плетут «бессмертия венцы». Для Батюшкова любимые поэты – бессмертны. Державин – «наш Пиндар», «наш Гораций», Карамзин – «фантазии небесной давно любимый сын», Богданович – «воспитанник харит», Хемницер и Крылов – «два баловня природы» – в своих предпочтениях Батюшков пристрастен, как и любой человек.

    Условное и безусловное, книжные штампы, мелкие реальные детали – все это характерно для «Моих пенатов». Условен и образ героини: «кудри золотые», «очи голубые», «рука белоснежная», «улыбка нежная», «уста алые» («пламенные»). И эту героиню поэт зовет в свою убогую хижину с бедным столом и простым глиняным горшком («рухлая скудель»)!

    Фольклорные мотивы («путь-дорога», «друг сердечный») мирно сочетаются с пышными перифразами. Музы у Батюшкова – «пиериды», «пермесские богини», «парнасские царицы», вино – «дар Вакха», Фортуна – «слепая богиня». В русской поэзии того времени античная мифология была столь популярна, что редкий поэт обходился без Феба, Эрота, Марса, Киприды. Античные симпатии – своеобразный художественный элемент лирики Батюшкова.

    Поэт стремится к выразительным, «зрительным» эпитетам («слог так и трепещет, так и льется – гармония очаровательна», – напишет об этом стихотворении А. С. Пушкин): фимиам «тучный», парки «тощи». «Сладкозвучие» поэта с особой силой проявляется в поэтической фонетике: «колокола вой» (ударное «о»). Это и разные виды аллитерации («Я в пристань от ненастьЯ», «Сердечно СладоСтраСтье»). Прекрасно по своей образности сравнение «как вихорь на полях», прекрасна пейзажная зарисовка – утро – пробуждение человека и пробуждение самой жизни:

    Уже потухли звезды
    В сиянии дневном,
    И пташки теплы гнезды
    Что свиты под окном,
    Щебеча покидают...
    Зефир листы колышет...
    Все с утром оживает...

    А вот портреты поэтов, которым адресовано послание «Мои пенаты»:

    СлоЖи печалей бремя,
    Жуковский добрый мой!
    ...
    О Вяземский! цВетами
    Друзей тВоих Венчай.
    Дар Вакха перед нами:
    Вот кубок – налиВай!

    В стихотворениях Батюшкова постоянна антитеза – высокий мир человеческой личности и несовершенство действительности, поэт видит недостатки, пороки этого мира. Но отрицание этой действительности не переходит в открытое столкновение с ней (не говоря уже о борьбе). Главное для поэта – душевное спокойствие, чистая совесть и добродетель. Но как воспевать реальную простую повседневную жизнь (где для обычных людей нет ни Хлой, ни Киприд), и в то же время не принизить высокую поэзию и не нарушить требований поэтического искусства? У Батюшкова мы не находим ответа. И это противоречие ранней лирики Батюшкова тонко подметил Пушкин: «Главный порок в сем прелестном послании, – пишет он о «Моих пенатах», – есть слишком явное смешение древних обычаев мифологических с обычаями жителя подмосковной деревни. Музы – существа идеальные... но норы и келии, где лары расставлены, слишком переносят нас в греческую хижину, где с неудовольствием находим стол с изорванным сукном и перед камином суворовского солдата с двуструнной балалайкой. Это все друг другу слишком уже противоречит». Эти мысли были сформулированы позднее, а в Лицее юный поэт был в восхищении от послания Батюшкова и пишет «Городок» (1815).

    Послание «Мои пенаты» сыграло огромную роль в развитии жанра «дружеского послания». Подобными посланиями обменивались В. Пушкин, Вяземский, Дельвиг. Не избежал его очарования и поэт-декабрист К. Ф. Рылеев.

    «Видение на берегах Леты». Анализ

    «Все роды хороши, кроме скучного», – повторяя Вольтера, скажет Батюшков. – В словесности все роды приносят пользу языку и образованности». Батюшков пробует свои силы в эпических жанрах – басне и эпиграмме. «Как неудачно почти всегда шутит Батюшков», – пишет Пушкин. И тут же добавляет: «Но его «Видение» и умно и смешно».

    Басни не принесли Батюшкову особенного успеха, а сатиры с общественным направлением у него нет. Поэты карамзинской школы создали новый тип сатиры – сатиру литературную. И Батюшков пишет свою сатиру «Видение на берегах Леты» (1809). «Произведение довольно оригинально, ибо ни на что не похоже, – пишет он Н. И. Гнедичу. – Я мог бы написать гораздо злее, в роде Шаховского, но боялся, ибо тогда не было бы смешно».

    «Позволено шутить не над честью, но над глупостью писателей» – эти слова Батюшкова могли бы стать эпиграфом к его сатире. Характерно, что это произведение было опубликовано лишь в 1841 г., когда перестало быть актуальным, но широкое распространение получило в многочисленных списках.

    «Видение» Батюшкова направлено как против будущих членов «Беседы» (литературное общество во главе с А. С. Шишковым официально оформлено в 1811 г.), так и эпигонов Н. М. Карамзина («поэтов из белокаменной Москвы»). Автор высмеивает представителей обоих враждующих лагерей – и классиков и сентименталистов. Все эти стихотворцы со своими твореньями канули в Лету. Батюшков дарует бессмертие лишь Крылову и Шишкову (последнему – «за всю трудов громаду, за твердый ум и за дела»). Но это признание бессмертия Шишкова было у Батюшкова скорее тактическим приемом, чем твердым убеждением.

    Сатира Батюшкова восходит сюжетной схемой к «Разговорам в царстве мертвых» – подобные «Разговоры» писал и литературный учитель Батюшкова – М. Н. Муравьев.

    Сатира Батюшкова остроумна, речь живая, мягкая ирония сменяется сарказмом. Ирония достигается путем антитезы:

    ... Я тот поэт,
    По счастью очень плодовитый

    (Был тени маленькой ответ).

    Или гиперболой, доведенной до гротеска:

    Поэт-философ – педагог,
    Который задушил Виргилья,
    Окоротил Алкею крылья.

    Небольшие эпиграммы прекрасно вписываются в текст сатиры:

    Одна – прости бог эту даму! –
    Несла уродливую драму.
    Позор для ада и мужей,
    У коих сочиняют жены.

    Или:

    Крылов, забыв житейско горе,
    Пошел обедать прямо в рай.

    Или:

    ... две другие дамы,
    На дам живые эпиграммы,
    Нырнули в глубь туманных вод.

    Автор сознательно допускает смешение стилей:

    «Довольно я с тобою выл!» –
    Сказал ему Эрот прекрасный.

    Или:

    Суровый ада судия...
    Старик угрюмый и курносый.

    Или:

    Певец любовныя езды
    Осклабил взор усмешкой блудной.

    Или:

    Вздыхатель, завсегда готовый...

    В сатире встречаем и обычные разговорные выражения: «садились все за пир», «боже упаси!», «и тянут кое-как, гужом»; просторечие: «завсегда», «сызнова»; высокий стиль: «вещай!». «Шлафрок», «дедовский возок», «клячи», «умильная краса» – автор смело включает их в свою сатиру. Персонаж русского народного фольклора – смерть (с «острой косой») соседствует с Амуром, Психеей, Миносом, Гермесом.

    Удивительна точность и краткость характеристик (порою, заостренных до гротеска, в них даже некая афористичность), данная Батюшковым поэтам прошлого: «грозный бич пороков, замысловатый Сумароков»; «трудолюбивый, как пчела, отец стихов Телемахиды» (Тредьяковский); «поэт, проклятый от Парнаса» (Барков); «в баснях бесподобных» (Хемницер); «виноносный гений» (Бобров); «поэт присяжный, князь вралей» (Шаликов). А чем не шутливая эпитафия следующие строки:

    Тянул тихонько век унылый,
    Пил, сладко ел, а боле спал.

    В этой сатире с удивительной силой отразились литературные воззрения автора. Признавая заслуги великих поэтов прошлого – Ломоносова, Сумарокова, Богдановича, Батюшков не принимает их эпигонов. Он впервые употребляет слово «славенофил», которое, с легкой руки Батюшкова, вошло в литературный обиход, слегка изменившись – «славянофил».

    Жанр элегии в творчестве Батюшкова

    События 1808–1809 гг., а особенно Отечественная война 1812 г. и заграничные походы 1813–1814-х гг. нашли свое отражение во многих произведениях Батюшкова, расширив жанровый диапазон его творчества, наполнив его новым идейно-тематическим содержанием. С наибольшей полнотой талант Батюшкова раскрывается в тех жанрах, где можно всесторонне и глубже показать жизнь человека, его душевные переживания.

    Батюшков не стремится к тем жанрам, которые связывали бы его определенными формальными рамками (например, к сонету, который так расцветет под пером А. А. Дельвига). Элегия – главный и, пожалуй, любимый поэтический жанр Батюшкова, и в своем творчестве он возрождает этот некогда популярный жанр.

    В русской поэзии элегии появляются в 30-х гг. XVIII века. Родоначальник этого лирического жанра В. К. Тредьяковский обратился лишь к двум мотивам античной элегии: «законной любви» и «смерти близкого человека», изложенным всегда «скорбною и печальною речью». В свою очередь А. П. Сумароков еще более сузил рамки элегии, сведя ее к воспеванию любовных горестей. И вместе с тем А. П. Сумароков еще ранее других в русской поэзии заговорил в своих лирических произведениях о человеческих переживаниях, простых повседневных чувствах. В 1760-х гг. элегия становится модным жанром. К ней обращаются А. Ржевкий, А. Нартов, П. Потемкин, Ф. Козельский и др. Постепенно элегию заполняют штампы, постоянные мотивы и ситуации: разлука, неразделенная любовь, всевозможные препятствия между влюбленным и т. д.

    Развитие русской элегии XVIII в. – это постоянный процесс ее непрерывного движения к сближению, и, порою, «перемещению» с близкими лирическими, а, иногда, и дидактическими жанрами, что не могло не нарушить специфики элегии, и, наконец, привело к ее своеобразному «падению». Но исчезнуть жанр элегии не мог. И дело не только в том, что элегия время от времени появлялась на страницах русских журналов конца XVIII века. Элегические мотивы свойственны и «зачинателю» русского предромантизма М. Н. Муравьеву; проникают они и в одическую поэзию Державина («Водопад»); в прозу и поэзию Карамзина. Элегия продолжала свое существование и внутри родственных ей жанров: дружеского послания, идиллии, эклоги.

    Подлинный расцвет жанра элегии – первые десятилетия XIX века. Именно в это время расширяются жанровые границы содержания элегии, но в плане преемственности, а не противопоставления сложившихся традиций элегической лирики новым тенденциям ее развития. В новой элегии преобладает чувство. Возрастание субъективного пафоса в элегии 1810-х гг. осуществлялось за счет внутреннего мира лирического героя. Но в элегиях Батюшкова мы находим и чувство и размышления. Перед читателем было не просто собрание разноплановых элегий, а своеобразный дневник поэта, «история его страстей», чувств и размышлений. Грустное содержание продолжало доминировать и в новой элегии, но оно наполнялось общими мотивами.

    Сам Батюшков обратился к жанру элегии еще в 1804 г.: «Как счастье медленно проходит» (вольный перевод из Э. Парни). Батюшкову было глубоко свойственно чувство разлада между идеальной мечтой и реальной действительностью. Но если в ранний период его гедонизм своеобразно соединялся со скептицизмом, то в лирике, начиная с 1812 г., все отчетливее звучит разочарованность поэта в гармоничности и «разумности» человека. В эти годы поэт переживает глубокий душевный кризис. В пределах элегий «нового» Батюшкова «формируются философско-поэтические мотивы, которые противостоят гедоническому рационализму».

    Грустью проникнут и лирический цикл 1815 г.: «Таврида», «Мой гений», «Разлука», «Воспоминание».

    Мой Гений

    О память сердца! ты сильней
    Рассудка памяти печальной
    И часто сладостью своей
    Меня в стране пленяешь дальной.
    Я помню голос милых слов,
    Я помню очи голубые,
    Я помню локоны златые

    Небрежно вьющихся власов.
    Моей пастушки несравненной
    Я помню весь наряд простой,
    И образ милый, незабвенной
    Повсюду странствует со мной.
    Хранитель гений мой – любовью
    В утеху дан разлуке он:
    Засну ль? Приникнет к изголовью
    И усладит печальный сон.

    <1815>

    Прекрасно авторское чувство, прекрасна любовь поэта – сколько в ней нежности, легкой грусти и душевного страдания – а за этим сама жизнь. Элегия чудесна, может быть, и потому, что адресована не мифическим Хлое, Аглае или Филисе, а бывшей невесте Батюшкова.

    В стихотворении 16 строк, четыре четверостишия. В первом четверостишии плавность и мелодика стиха достигаются, в основном, аллитерацией глухих согласных («П» – «С»). Аллитерация следующих 4 строк более нежная («с» – «л»). Ритм стиха поддерживается многократной анафорой (начальным повтором): «Я помню». «Я – мой – моей – меня» – поддерживают динамику развития авторского чувства. Обращает внимание ударное «о» (начиная со второй строфы) и особые, как бы «захватывающие» рифмы: «СЛОВ – вЛаСОВ», «ОН – сОН»).

    Судьба поэта. Анализ элегии «Умирающий Тасс»

    Еще в ранних своих стихотворениях Батюшков называл поэтов «Жрецами Феба», «любимцами Феба», «наперсниками» и «любимцами муз». Душа у поэтов – «нежная», вдохновенье «небесное», а сама поэзия – «святая». В батюшковские времена поэт именовался «любимцем» богов или муз – это стало своего рода литературным клише. Но вот Батюшков создает новое сочетание: настоящий поэт – баловень «природы». И этот «баловень» в большей степени, чем «любимец» или «наперсник», характеризует образ поэта, кому хариты «плетут бессмертия венцы».

    В 1804 г. выходит компиляция Ж. -М. -Б. де Сен Виктора «Великие поэты несчастливцы». Она получила особенную популярность среди членов Вольного общества любителей словесности, наук и художеств.

    Цель автора состояла в том, чтобы показать, что все великие поэты – от Гомера до Руссо, эти двигатели человеческой мысли, испытывали постоянные гонения со стороны «сильных мира сего» и своих современников, в особенности тогда, когда поэты стремились учить их, а не развлекать. Еще печальнее судьба поэта, если он беден или низкого происхождения. Эти рассуждения как бы подвели к составлению символической биографии: 1) поэт и власть, 2) губительная любовь; 3) зависть; 4) странничество. Именно с этих аспектов трактовали жизнь поэтов (от Гомера до Руссо) и русские лирики XIX века – Пушкин, Дельвиг, Кюхельбекер. Не избежал этого и Батюшков.

    Его привлекает личность итальянского поэта XVI века Торквато Тассо (его печальная судьба, трагическая любовь к сестре герцога, вынужденное изгнание). К нему обращено послание Батюшкова 1808 года. В 1808 и 1809 гг. поэт публикует отрывки из I и XVIII песен «Освобожденного Иерусалима», а в 1817 г. пишет элегию «Умирающий Тасс». Он закончил ее в том же году и срочно отправил Н. И. Гнедичу, чтобы элегия успела попасть в I сборник его Стихотворений: «Мне эта безделка расстроила было нервы, так ее писал усердно». Батюшков заметил в примечаниях: «Тассо как страдалец скитался из края в край, не находил себе пристанища, повсюду носил свои страдания, всех подозревал и ненавидел жизнь свою как бремя. Тассо, жестокий пример благодеяний и гнева Фортуны, сохранил сердце и воображение, но утратил рассудок». Это ли не своеобразное пророчество Батюшковым собственной участи?

    Основная тема элегии – духовное одиночество поэта в окружающем его мире. Характерны в этом плане и последние строчки эпиграфа (а в качестве эпиграфа Батюшков берет маленький отрывок из трагедии Т. Тассо «Торрисмондо»):

    ... всякая почесть
    Похожа на хрупкий цветок!
    ...
    Что мне в дружбе, и что мне в любви!
    О, слезы! О, горе!

    В своем произведении Батюшков сохраняет элегическую структуру за экспозицией идеи монолога поэта. Монолог как бы сочетает в себе черты монологов двух жанровых групп: элегии о «бедном поэте» и об «умирающем поэте». Автору близка мысль – «великое дарование и великое страдание» почти одно и то же:

    Я пел величие и славу прежних дней,
    И в узах я душой не изменился.
    Муз сладостный восторг не гас в душе моей,
    И гений мой в страданьях укрепился.

    Все драматические моменты биографии Т. Тассо Батюшковым представлены как проявления надменной воли судьбы:

    Ни почестей столь поздния награды –
    Ничто не укротит железныя судьбы,
    Не знающей к великому пощады.
    ...
    И лавры славные над дряхлой головой
    Не усладят певца свирепой доли.
    ...
    Скитаяся, как бедный странник,
    Каких не испытыл превратностей судеб?

    Поэт – добыча «злой судьбины», его преследует «перст неотразимый» судьбы, рока. Рок (античная Немезида) сильнее певца:

    ... не спас главы моей,
    Бесславием и славой удрученной,
    Главы изгнанника, от колыбельных дней
    Карающей богине обреченной...
    Жизнь поэта – «бурное море», «грозный океан»:
    Где мой челнок волнами не носился?

    Это сравнение человеческой жизни с бушующей стихией – столь характерное для русской лирики всего XIX века и даже XX века – нашло отражение и у Батюшкова: «И снова мой челнок Фортуне поверял» («К друзьям», 1815); «грозный океан кругом меня роптал и волновался» («Разлука», 1815); «О, юный плаватель! Вверяйся челноку! Плыви» («Из греческой антологии», 1818).

    Триумф Тассо («усердного жреца Феба») достигает его слишком поздно, когда:

    ... над божественной страдальца головой
    Дух смерти носится крылатой.

    Силы поэта, чьи творения вызывали «муз сладостный восторг», на исходе:

    Полуразрушенный, он видит грозный час,
    С веселием его благославляет,
    И, лебедь сладостный, еще в последний раз
    Он, с жизнию прощаясь, восклицает...

    И в этом уже сказывается традиция Г. Р. Державина – сравнение умирающего поэта с лебедем.

    Поэтическая идея – «обновление существования» через отрешение от земной оболочки – развернута и детализирована Батюшковым:

    Ваш друг достиг давно желанной цели.
    Отыдет с миром он и, верой укреплен,

    Мучительной кончины не приметит:
    Там, там... о, счастие!..

    Творчество Тассо переживет века:

    ... ему венец бессмертья обречен,
    Рукою муз и славы соплетенный.

    Правда, в другом мире:

    Земное гибнет все... и слава и венец...
    Искусств и муз творенья величавы,
    Но там все вечное, как вечен сам творец,
    Податель нам венца небренной славы!

    Пейзаж играет огромную роль в элегии: угасание дня – угасание жизни:

    С улыбкой тихою на запад он глядел...
    И, оживлен вечернею прохладой,
    Десницу к небесам внимающим воздел...
    «Смотрите, – он сказал рыдающим друзьям, –
    Как царь светил на западе пылает!
    Он, он зовет меня к безоблачным странам,
    Где вечное светило засияет...»

    Батюшков повышает экспрессивность метафоры: умирающий поэт смотрит на величественную картину заходящего солнца:

    Светило дневное уж к западу текло
    И в зареве багряном утопало;
    Час смерти близился... и мрачное чело
    В последний раз страдальца просияло.

    Такова горестная судьба Тассо: певец «божественный» (автор повторит еще раз этот эпитет – «божественная голова»), чьи творения бессмертны, но знавший в своей жизни лишь суровые горести.

    Для элегии «Умирающий Тасс» характерно стилевое смешение (что вообще отличает лирику Батюшкова): славянизмы («веси», «стогны», «игралище людей» – и это для описания Рима); усеченные прилагательные, столь любимые поэтом («шумны волны», «раскинуты ковры»). Ангел с «лазурными крылами» (что поведет поэта к его последнему пристанищу) и христианский крест. Пышны и красочны перифразы: «квиритов пепелище» (Рим), «царь светил» (солнце), «колыбель… несчастных дней» (Сорренто). Прекрасны поэтические сравнения: «Тибр, поитель всех племен», «Ринальд, кипящий, как Ахилл». Нарастает динамика поэтических сравнений: «... ты летал по трупам вражьих сил, // Как огнь, как смерть, как ангел-истребитель...»

    «Из греческой анталогии». «Подражание древним». Анализ

    Увлекаясь античной литературой, Батюшков обращается к творчеству древнегреческих поэтов III–II вв. до н. э. – Асклепиада Самосского, Гедила, Павла Симнциария. Не зная греческого языка, Батюшков сделал свой поэтический перевод с французского перевода С. С. Уварова (всего 13 небольших стихотворений). И поэтический сборник «О греческой антологии» был издан отдельной брошюрой в 1820 г. Это обстоятельство (тот факт, что поэтический перевод был сделан с французского языка), показывает, до какой степени «натура и дух» Батюшкова были родственны эллинской музе: «Батюшков, – писал Белинский, – первый на Руси создал антологический стих».

    Основные темы «антологических» стихотворений Батюшкова – любовь и дружба, смерть юной красавицы, гибель прекрасного и великого города. Контрастные мотивы – жизнь и смерть, цветение и увядание – в этом выразилось стремление поэта показать человеческие чувства в противоборстве и развитии.

    Батюшкову удается воссоздать дух и стиль античной поэзии:

    Сокроем навсегда от зависти людей
    Восторги пылкие и страсти упоенье.
    Как сладок поцелуй в безмолвии ночей,
    Как сладко тайное в любови наслажденье.

    «Антологический» стих – высшее достижение поэта. Действительно, поражает умение Батюшкова сочетать слово со словом. «Иногда для одной строчки надобно пробежать книгу, часто скучную и пустую», – пишет он Жуковскому в 1819 г. Благозвучие поэтической речи, удивительная магия слов, звуковая сторона: «завиСТь, воСТорги, СТраСТи» мягко переходят в «СЛАдок, СЛАдко, НаСЛАжденье», но нет пресыщенности, стихи яркие и певучие.

    В «антологической» лирике Батюшкова мы видим то же стилевое смешение: клише «унылой элегии» («я вяну», «надгробный факел», «поблеклый жизни цвет»), сентиментальной лирики, фольклорный мотив («О мать-земля»), славянизмы («стогны»), любимые поэтом усеченные прилагательные («граждане счастливы», «храмы горделивы», «смерть ужасна», «слезами омочены»).

    В 1821 г. Батюшков создает свой последний лирический цикл «Подражание древним» – изящные, гармоничные поэтические миниатюры – всего шесть.

    Автор понимает всю невозможность и невозвратность гармоничного идеала античности, красота тленна – отсюда иногда мрачный пессимизм. Новым для Батюшкова было желание и стремление показать чувство в развитии:

    Без смерти жизнь не жизнь: и что она? Сосуд,
    Где капля меду средь полыни...

    И эта «чудесная противоположность» человеческих страстей, сила противоречий верно замечены и описаны поэтом. В его статье о Петрарке сказано: «Любовь подобна сладкому меду, распущенному в соку полынном». И этот образ Батюшкову глубоко органичен. Он как бы перекликается с XII отрывком из «Греческой антологии»:

    Я вяну и еще мучения терплю:
    Полмертвый, но сгораю;
    Я вяну, но еще так пламенно люблю
    И без надежды умираю!

    Но «Подражания древним» имеют мажорный финал:

    Ты хочешь меду, сын? – так жала не страшись;
    Венца победы? – смело к бою!
    Ты перлов жаждешь? – так спустись
    На дно, где крокодил зияет под водою.
    Не бойся! Бог решит. Лишь смелым он отец,
    Лишь смелым перлы, мед иль гибель... иль венец.

    Хочешь что-либо получить от жизни – борись, смело вступай в битву. Характерно, что поэт отказывается от прилагательных – эпитетов, оставляя лишь одно («смелый»), повторяя его, и тем самым как бы усиливая свою мысль.

    Художественное мастерство Батюшкова

    Для Батюшкова основной критерий оценки художественного произведения – это понятие «вкуса». «Вкус» Батюшкова проявляется в том единстве формы и содержания, которое почти всегда присутствует в его поэзии. Батюшков требует от поэта точности и ясности. Самого Батюшкова привлекают не просто яркие краски. В его динамических картинах мы почти физически ощущаем конкретные детали: «счастливый Иль де Франс, обильный, многоводный», «огромный бог морей», «под эту вяза тень густую»...

    Батюшков не изобретает новые слова (что мы увидим в творчестве Языкова) и очень редко новые сочетания («развалины роскошного убора»). Поэт смело использует в своих стихотворениях архаизмы («согласье прям», «зане»), славянизмы («десница», «веси», «стогны»); философскую «лексику» («соразмерность», «явленья», «равновесье»); разговорные выражения.

    В его элегии «Таврида» (1815) мы находи те же особенности стиля; с «возвышенной фразеологией» («под небом сладостным полуденной страны», «под кровом тихой ночи») мирно сочетаются обиходные слова («сельский огород», «простая хижина»).

    Автор смело вставляет в поэтический текст пословицы («А счастие лишь там живет, // Где нас, безумных, нет», «День долгий, тягостный ленивому глупцу, // Но краткий, напротив, полезный мудрецу»; «Здесь будет встреча не по платьям»).

    Современники в стихах Батюшкова особенно ценили гармонию, музыкальность, «сладкозвучие». «Никто в такой мере как он не обладает очарованием благозвучия, – писал В. А. Жуковский. – Одаренный блестящим воображением и изысканным чувством выражения и предмета, он дал подлинные образцы слога. Его поэтический язык неподражаем... в гармони выражений». «Звуки италианские, что за чудотворец этот Батюшков», «прелесть и совершенство – какая гармония», – восхищенно писал Пушкин, делая свои замечания на «Опытах» Батюшкова.

    Плавность и музыкальность ритма – вот чем особенно пленяет поэзия Батюшкова. Так, в стихотворении Батюшкова «Песнь Гаральда Смелого» (1816) картина плавания по бурному морю получает звуковую окраску благодаря постоянной аллитерации «л» – «р» – усиление нагнетания этих звуков характерно для всего стихотворения. Приведем лишь одну строфу:

    Нас было Лишь тРое на Легком чеЛне;
    А моРе вздымаЛось, я, помню, гоРами;
    Ночь чеРная в поЛдень нависЛа с гРомами,
    И ГеЛа зияЛа в соЛеной воЛне.
    Но воЛны напРасно, яРяся, хЛестаЛи,
    Я чеРпал их шЛемом, Работал весЛом:
    С ГаРаЛьдом, о дРуги, вы стРаха не знаЛи
    И в миРную пРистань вЛетели с чеЛном!

    В этом стихотворении интересны и звуковые повторы (Стена, Станина, приСТань, хлеСТали), которые придают стиху большую выразительность. Фонетическая гармония – это тот фон, на котором с удивительной силой проявляется поэтическое своеобразие Батюшкова.

    Ритмический эффект достигается различными способами. Поэт любит анафору:

    Ему единому, – все ратники вещали, –
    Ему единому вести ко славе нас.

    («отрывок из I песни» «Освобожденного Иерусалима») (1808).

    Прибегает он и к инверсии («Я берег покидал туманный Альбиона» – расположение слов зависит от ритма стиха); перемежает различные ямбы (часто шести-, пяти- и четырехстопные); любит усеченные прилагательные:

    Воспел ты бурну брань, и бледны эвмениды
    Всех ужасов войны открыли мрачны виды...
    Рассеял... нежны красоты...
    То розы юные, Киприде посвященны...
    А там что зрят мои обвороженны очи?

    «К Тассу», 1808

    Батюшков смело сочетает различную лексику, разные стили. У позднего Батюшкова эта разностильность употребления «выполняет ответственнейшую задачу разрушения гармоничного образа мира, – пишет Н. Фридман, – Батюшкову нужно, чтобы читатель с наибольшей живостью воспоминаний переживал глубину утраты, чтоб он узнавал прекрасное, прежде чем его потерять».

    Обобщая все сказанное, можно определить историко-литературное значение К. Н. Батюшкова словами В. Г. Белинского: «Батюшков много и много способствовал тому, что Пушкин явился таким, каким явился действительно.

    Одной этой заслуги со стороны Батюшкова достаточно, чтобы имя его произносилось в истории русской литературы с любовью и уважением».

    Вопросы

    1. В каких жанрах пробует свои силы Батюшков?
    2. Какая основная идея его «анакреонтической» лирики?
    3. Какой тип сатиры использует Батюшков?
    4. В каком жанре с особой силой расцветает его талант?
    5. Что нового внес Батюшков в русскую поэзию?
    6. Можно ли утверждать, что Батюшкову удалось воссоздать «антологический» стих?
    7. Можно ли согласиться, что своей поэзией Батюшков создал красоту «идеальной» формы?
    8. Что отличает поэтический язык Батюшкова?
    9. Согласны ли вы со словами Белинского, что в лирике Батюшкова «старое и новое дружно жили друг подле друга, не мешая одно другому»?
    10. Удалось ли Батюшкову создать собственную «школу»?
    11. Каково основное отличие поэзии Батюшкова от поэзии Жуковского?
    12. Как можно определить роль Батюшкова и его значение в истории русской поэзии?
    © 2000- NIV